В новом эпизоде мемуарного романа Зиновия Зиника «Украденный почерк» группа гуляющих по Москве под предводительством своего учителя Александра Асаркана, легендарного бродячего философа 1960-х, заходит в лавку старьёвщика.

Лавка с матрёшками, самоварами, ступками и медными тазами оказывается местом пересечения Ленинградской тюремно-психиатрической больницы с пытками инакомыслящих и Франции Альбера Камю и Жан-Поль Сартра — бесконечно далёкими и одновременно бесконечно близкими друг к другу.

В новом эпизоде мемуарного романа Зиновия Зиника «Украденный почерк» компания во главе с бродячим философом Александром Асарканом приходит в квартиру шелкографа Виктора Иоэльса, который празднует День зачатия. Этот же день становится днём инициации Зиновия Зиника, он теперь становится одним из «банды карманных воров вечности под предводительством Феджина-Асаркана» из «Оливера Твиста». Купаты напоминают членов Политбюро, а дырки в поджаренной колбасе открывают новую реальность.

Зиновий Зиник продолжает реконструировать мир андеграундной Москвы конца 1960-х годов в своём мемуарном романе «Украденный почерк». В новом эпизоде герои приходят на журфикс учёного Яника Кагана, в его избушку, которая, впрочем, больше напоминала полицейскую будку Доктора Кто. 

Зиник восстанавливает как сами разговоры о последнем слове Синявского на суде, Диккенсе, его переводчиках, Леониде Леонове, допросах на Лубянке и Ленинградской тюремно-психиатрической больнице, так и сам игровой стиль этого общения: здесь, как в буриме, каждое слово многозначно и рождает новые и новые ответвления мысли. 

Следуя за героем мемуарного романа Зиновия Зиника «Украденный почерк», мы продолжаем исследовать мир андеграундной Москвы конца 1960-х годов, знакомясь с новыми героями и хитросплетениями связей между ними. В новом эпизоде в поисках магнитофона для записи концерта Зиновия Воаса мы попадаем в квартиру легендарной Ирины Уваровой, театроведа или, как называет её шелкограф Виктор Иоэльс, кукловеда.

В её старой интеллигентской квартире, как на театральной сцене, смешиваются верх и низ, частное и общественное: за истёртыми бархатными портьерами дети перепечатывают «Мастера и Маргариту» и письма протеста, а разговоры об общих знакомых превращаются в рассуждения о власти и человеке.