— Когда я пришёл в активизм как волонтёр 12 лет назад, ты уже был в числе главных лиц движения. Кажется, что ты занимался этим всегда. С какого момента начался твой путь в активизме?
— С какого момента? Это было где-то в 2000 году. В моей жизни большую роль играют различные комьюнити. Я пришёл в помогающие комьюнити, получил помощь. И тогда мне самому захотелось помогать. Если говорить конкретно, то я узнал о своём ВИЧ-статусе и очень долго переживал по этому поводу. В какой-то момент я решил пойти на группу взаимопомощи, чтобы посмотреть, как люди с ВИЧ умирают. А оказалось, что они не умирают.
— У тебя была цель посмотреть страху в глаза?
— Я думал о том, когда я умру и где это будет происходить, будут ли плакать люди. Но оказалось, что люди в группе встречаются, разговаривают, поддерживают друг друга. Это был комьюнити-центр, который работал по западному образцу, руководил им гей. Тогда я, наверное, в первый раз увидел живого гея.
Я, кстати, люблю говорить, что я — результат пропаганды. Я видел живого гея и стал геем. В этом комьюнити-центре я просто задышал, я увидел свободных людей.
— А как ты двигался от такого активизма к созданию медиа?
— Долгое время я ходил на телефон доверия, прошёл обучение, работал волонтёром примерно два года. Там меня заметили и предложили работать в НКО. А я работал на не очень интересной работе — был инженером. И ответил, да, хочу, давайте, берите меня на работу. Так я начал работать в некоммерческом секторе с секс-работницами и потребителями наркотиков.
Узнать больше о работе Евгения Писемского с сотрудницами секс-индустрии можно в подкасте «У нас был секс за деньги».
Я работал в медиа тоже, в журнале «Шаги». Это был печатный журнал для ВИЧ-положительных геев. Потом появился другой журнал для специалистов, которые работают в области ВИЧ, назывался «Круглый стол». И вот потихонечку я дорос до того, что мне нужно создать собственную организацию. Моему супругу папа подарил квартиру в городе Орле. Мы решили на время переехать в неё и остались там на долгие годы. Мне очень понравилось жить в провинции, я не любитель больших городов.
— Ты начал строить собственную организацию в Орле?
— Да, это была организация по помощи ВИЧ-позитивным людям. Мы открыли её в 2006 году, а через год запустили комьюнити-центр по образцу московского. Потом мы начали ездить по разным городам, в основном в центрально-федеральном округе, и искать таких же сумасшедших, как я сам, и тоже обучать их. Мы давали им ресурсы и помогали открывать местные организации. В итоге запустили ещё пять или шесть организаций в разных регионах. Я всё время думал, что эпидемия активизма тоже передаётся от человека к человеку.
— Ты помнишь как тогда, двадцать лет назад, обстояли дела у ВИЧ-позитивных людей в Москве и регионах? Они уже могли получать бесплатную терапию? Они были готовы открываться и приходить на встречи с равными консультантами?
— Люди в провинции более зашуганные были. Если так вот кратко оценить, то в провинции люди сильнее боялись приходить на какие-то мероприятия. Вдруг их кто-то там видит? В маленьком городе все друг друга знают. Вот так придёшь на группу взаимопомощи, а там кто-то из знакомых.
Я сейчас боюсь соврать про цифры по поводу лечения. Кажется, я начал терапию в 2004 году. А в 2003 году мы выходили на акции к Белому дому и требовали от правительства, чтобы оно начало выделять финансирование на антиретровирусные препараты. Первым регионом, который начал предоставлять лечение, была Москва. Я москвич, поэтому у меня уже был доступ к лечению, но врач мне не выписал лекарства. Выписывали при иммунном статусе 350 клеток (примечание редакции: сегодня ВОЗ рекомендует начинать лечение, даже не дожидаясь результата анализа на иммунный статус, АРВ-терапия положена всем людям с ВИЧ). Но в регионах были проблемы. Может быть, единицы из ВИЧ-положительных людей получали лечение, но в целом не было федеральных денег. Как раз с 2004 года, если я не ошибаюсь, правительство начало закупать антиретрусную терапию и распределять её по всем СПИД-центрам. То есть когда мы начали работать в регионах, терапия была.
— В какой момент у твоей организации появилось собственное медиа?
— В 2008 году я решил, что нужно открыть специальный веб-сайт для ВИЧ-положительных геев. И, если честно, это снова было продолжением того, чего я набрался в Москве. Тот человек, который открыл комьюнити-центр, уже занимался подобным медиа. Это был национальный веб-сайт AIDS.ru, который давал людям во всех русскоязычных странах последнюю информацию о ВИЧ. Очень был крутой сайт. Но каждый раз, когда я общался с его руководителем Николаем Недзельским, я спорил с ним и возмущался, что про геев-то так мало информации. А он отвечал, что работает для всех, не выделяя никакие группы. И тогда я подумал, что могу сам сделать отдельный проект о геях и для геев с диагнозом ВИЧ.
— Как ты придумывал, что должно быть в новом медиа для геев?
— Когда мы думали о названии сайта, очень хотелось, чтобы оно было связано с геями. Но потом вспомнили, что-то вообще люди боятся. Поэтому мы придумали «Парни Плюс». Даже если кто-то будет сидеть на работе и наберёт «Парни Плюс», то посторонним будет неочевидно, что это про геев и про ВИЧ. На тот момент мне хотелось создать пространство, где другие ВИЧ-положительные геи смогут рассказывать, как они живут с ВИЧ и что им помогает. Я понимал, что у этой группы и у меня лично другие потребности. Если люди приходят на группы взаимопомощи, то им сложно говорить о своей сексуальности. Особенно если это происходит в регионах. Я, например, очень долго ходил на группы поддержки в Москве, и люди даже там иногда боялись быть открытыми, хотя там было супер гей-френдли место. А что говорить о регионах! Всё это потом привело к тому, что я познакомился с фондом Элтона Джона, и у нас появилась большая-большая программа, с которой мы уже начали ездить по городам-миллионникам и искать ВИЧ-положительных людей, обучать их. Эта двойная стигма очень затрудняла развитие.
— Скажи, как менялся проект «Парни Плюс»? В каком состоянии вы подошли к моменту первого запрета пропаганды ЛГБТ среди детей и подростков?
— Сначала это был ресурс только для ВИЧ-положительных геев. В какой-то момент я осознал, что партнёры ВИЧ-положительных геев тоже хотят какую-то информацию получить. Я просто начал понимать, что надо рассказывать людям, о том как можно себя защитить и как можно поддержать своего друга или своего партнёра.
В 2013 году стало понятно, что мои ценности абсолютно поменялись. Кажется, в 2012 году учился в школе по правам человека в Варшаве и там созрел для того, чтобы делать что-то не только в контексте эпидемии ВИЧ, но и рассказывать людям об их правах. Я немного шире посмотрел на то, что окружает ЛГБТ-людей.
— Как менялись «Парни Плюс» после принятия закона 2013 года?
— Любое действие рождает противодействие. Я по-хорошему разозлился тогда, мне очень хотелось как-то противостоять этой несправедливости. Поэтому у нас стали появляться материалы, которые отражали действительность и те переживания ЛГБТ-людей, которые связаны с ограничением их прав. Я припоминаю, что в тот момент я стал больше контактировать с ЛГБТ-активистами и больше вовлекаться в работу их организаций. А они стали проявлять интерес к вопросам ВИЧ.
— ВИЧ-активизм и квир-активизм до этого не были связана?
— Нет. Когда я рассказываю о том, как развивалось ЛГБТ-сообщество в России, я всегда привожу в пример Украину. Когда началась эпидемия и в Штатах, и в Украине, спидовские организации были локомотивом гей-движения. Именно в них зарождался гей-активизм. В Украине деньги, которые предоставлялись ВИЧ-сервисным организациям вкладывались в сообщество, в том числе в развитие ЛГБТ-организаций. А Россия пошла по другому пути. У нас создали большой-большой проект. Работа велась чуть ли не в сорока регионах. Проект назывался LaSky. Это было очень красивый глянцевый проект для геев, в котором сообщество вовлекалось только на этапе принеси-подай-не мешай.
Принцип полного включения сообщества заключается в том, что мы вместе подумали, вместе написали какой-то проект, вместе реализовали, вместе оценили, и получили какие-то бенефиты, в том числе сами профессионально выросли. А в России в больших сервисных организациях работали нанятые менеджеры. Получается, что в Украине были такие же сетевые организации, но они именно вложили деньги в комьюнити, и поэтому в Украине намного более яркая палитра ЛГБТ-организаций: их намного больше, они намного сильнее, и они до войны достигли намного большего, чем российское комьюнити. И они были вместе: ВИЧ-сервисные организации и ЛГБТ-организации.
В России же были достаточно богатые ВИЧ-сервисные организации и были ЛГБТ-организации, которые вообще даже близко не подходили к теме ВИЧ. Они вообще не хотели об этом говорить и иногда даже агрессивно реагировали на меня, потому что я как активист начал приходить в ЛГБТ-организации с вопросом, почему они не занимаются ВИЧ. Они отвечали: мы занимаемся правами человека, нас это не касается, ВИЧ болеют только гетеросексуалы — посмотрите статистику, там геев полпроцента.
О том, как на ВИЧ-активизм в России повлиял Антон Красовский, Евгений Писемский рассказал в подкасте «У нас был секс без защиты».
— Год от года «Парни Плюс» меняют наполнение. В какой момент тема ВИЧ отошла на второй план, а вперёд вышли политические и развлекательные материалы?
— Сложно сказать. Я думаю, что в 2018 году что-то произошло. Может быть, в команду пришли новые люди. «Парни Плюс» — горизонтальная структура, в которой не я принимаю решения. Мы всегда совещаемся и обсуждаем, как мы видим будущую работу. А ещё очень сильно поменялась ситуацию, когда начали сайты блокировать. Кажется, в 2019 году первый раз заблокировали сайт «Парни Плюс». Примерно такая последовательность была: мы подали в суд, и, о чудо, выиграли, и нас разблокировали. Спасибо Максу Оленичеву, по-моему, это он вёл дело. А потом нас ещё раз заблокировали, вообще без суда и следствия, и через месяц опять разблокировали. Уже в 2021 году нас полностью разблокировали. Каждый раз мы подавали в суд, каждый раз судились до последнего момента. По-моему, даже сейчас мы продолжаем судиться. Всё абсолютно поменялось после того, как вышел закон о запрете пропаганды уже среди взрослых. Мы решили опубликовать статью, в которой написали, что отказываемся соблюдать это законодательство и считаем, что информация должна быть предоставлена и подросткам, и детям. Наши коллеги из ВИЧ-сервиса, сказали, что мы провокаторы и осудили нас.
— Я помню, что в 2022 году, после принятия закона, у «Парни Плюс» было порядка 10 тысяч подписчиков. Сейчас их уже больше 30 тысяч. За последние годы «Парни Плюс» стали главным квир-медиа на русском языке. Как ты себе это объясняешь?
— К моему большому сожалению, всех конкурентов просто заблокировали. В пространстве никого не осталось. Я лично готов был бороться и защищать то, что я делаю. И рядом со мной были такие люди, которые сказали, что и дальше не будут бояться. Мы стали самыми большими, только потому что других не стало.
— Расскажи, как случился твой отъезд из России?
— Я знал, что в какой-то момент нужно будет уезжать и подготовился к этому.
«Парни Плюс» всегда был не самой большой частью моей работы. Была ещё организация «Феникс Плюс». Мы были достаточно большой структурой и работали на федеральном уровне: синие коробочки наши раздавали в городах-миллионниках, обучение проводили. Из-за ЛГБТ-активизма меня начали приглашать в ФСБ — предлагали сотрудничать. Это были три или четыре встречи, пока они не поняли, что я отъявленный негодяй, и ничего у них не выйдет.
Было страшно очень. Но я не умею долго бояться: побоюсь-побоюсь и пойду дальше. В 2022 году, за месяц до начала большой войны, мне позвонила моя сотрудница в слезах и сказала, что сдала меня. Мол, шьют уголовное дело, и она всё подписала. Я понял, что надо собрать руки в ноги и ехать.
Потом оказалось, ещё с одним сотрудником тоже разговаривали. Я благодарен, что они предупредили меня. Это дело ФСБ подавала таким образом, будто я совершаю противоправные действия и поддерживаю каких-то экстремистов.
— Как сейчас складывается твоя жизнь?
— Во-первых, мы с командой продолжаем работать. И это в эмиграции, очень сильно поддерживает. Если ты в эмиграции начинаешь всё с нуля, это очень тяжело. А если ты продолжаешь свою деятельность, то кажется, что всё не так уж плохо. Я в собственных глазах занимаюсь важным, нужным делом. Но у этого есть свои минусы: моя социализация в новой стране не такая быстрая, как мне хотелось бы. У меня не получается на двух стульях сидеть: либо ты тут быстро социализируешься, либо продолжаешь работать.
Больше двадцати лет я ищу деньги на работу своих проектов. Сейчас самое сложное время за весь период моей работы. Проект точно будет работать, мы не закроемся. Но как он будет работать? Это будет зависеть от сообщества, в которое я очень верю.