— Для начала хочу спросить про ваш личный опыт бёрдвотчинга. Можете рассказать, как вы начали им заниматься?

— Если говорить о бёрдвотчинге настоящем, то я начал заниматься этим примерно в 2015 году. Я всегда любил природу в разных её проявлениях, любил быть на природе, книги, в том числе о птицах, но при этом я не очень много наблюдал птиц в природе, не знал названий практически никаких. 

Был один эпизод году, наверное, в 2013. Мы повесили с детьми кормушку, и на неё прилетал дрозд рябинник. А это такая птица, которую мне присылают каждый день зимой и спрашивают, что это. Потому что рябинник достаточно неизвестный и при этом суперяркий, с охристой грудкой, очень заметной. И его можно сфоткать на телефон, что важно — обычно люди не присылают мне фотки, [сделанные через] какой-нибудь шестисотый телевик [телеобъектив, его используют для съёмки удалённых объектов — прим. ред.]. 

И я тогда тоже заинтересовался. И в своих поисках нарвался на такую программу при Зоомузее МГУ, которая координирует любителей птиц. И в частности, нашёл интерактивную карту Москвы, где было написано, в каком квадрате какие птицы есть. Естественно, первым делом я посмотрел квадрат, где мы живём, это самый центр был, и очень удивился — там были указаны что-то вроде чёрного коршуна, серого журавля и т. д. Это сейчас я понимаю, что это было о птичках на пролёте: просто люди голову подняли и увидели. Но тогда я подумал: блин, неужели где-то по Девичьему полю бродит серый журавль, а мы его не видим? (Смеётся) Это меня жутко как-то заинтриговало и вдохновило. Я жил с идеей, что природа очень далеко, а оказалось, вокруг нас птицы, просто надо посмотреть. И потом я нашёл зеленушку, которая тоже была в списке, и подумал: вау, это работает, она реально тут есть! 

А дальше мы переехали в Ригу в 2014 году, потому что я начал работать в «Медузе» и поехал в составе первой команды, которая, собственно говоря, всё это открывала. Там в какой-то момент Тиша, мой сын, стал интересоваться птицами, ему было лет шесть-семь, наверное. И весь мой детский опыт и вот этот недавний опыт сложились в одно. Когда мы переехали, было очень тяжело, честно говоря, потому что для детей это супер новое место — они оказались оторваны. Мы всё время думали, что надо что-нибудь им найти, и я в эту идею вцепился. Стал гуглить, куда с ребёнком пойти посмотреть птиц, и увидел Латвийское орнитологическое общество, начал копаться, нашёл англоязычную версию, написал им, думая, что никто мне не ответит, но внезапно мне пришло письмо: «Да, можете вступить в Латвийское орнитологическое общество, достаточно заполнить анкету и оплатить взнос». Я написал тогда в фейсбуке: «Почувствовал острое желание куда-нибудь вступить. И вступил в Латвийское орнитологическое общество». 

Это было тогда скорее мемом для меня. А после началось то, что я обычно сравниваю с Гарри Поттером, когда ему приходит перед первым сентября список: нужно иметь волшебную палочку, такой-то котёл и такие-то книги. Раз в три месяца нам стал приходить журнал Putni dabā («Птицы в природе»), и я почувствовал себя частью чего-то, почувствовал, что нас принимают здесь в такое приятное место. Я туда вступил с Тишей вместе, это ещё был важный элемент — наше общее дело. Затем появилось расписание прогулок, и я просто обомлел, потому что первое приглашение звучало так: «Поехали с нами в велопоход искать удодов в Юрмалу». Ну вот так, кстати, by the way. И мы с Тишей поехали. 

Там были какие-то чудесные абсолютно люди, которые очень заботливо относились к Тише, а он оказался единственным ребёнком, очень много было смеха. Я не ожидал, что будет столько молодых людей. Это были люди более-менее моего возраста, может, где-то чуть старше — активные, весёлые люди, которые взяли велики и поехали в Юрмалу искать удодов. Удодов мы тогда не нашли, но нашли кучу других птиц. И я впервые увидел человека в деле, который по голосам определял птиц, их примерный возраст. Это то, что сейчас как раз я делаю, и люди часто поражаются: как это возможно? И я тогда тоже так думал и восхищался совершенно.

— А знаете ли вы, что в это же время происходило в России? Было ли там что-то похожее? 

— Да, да, да, было, безусловно. Но я об этом задним числом узнал, потому что я тогда полностью сосредоточился на Латвии. Потом, в 2019 году, я ушёл из «Медузы», мы вернулись в Москву, я уже заранее написал в Зоомузей МГУ большое письмо про свой опыт, предложил помощь в их проекте и получил сразу огромный ответ, очень тёплый: «Какое счастье, приезжайте, мы вас очень ждём». Для меня это была особенная очень вещь во всех смыслах. Я чувствовал, что набрал какой-то бэкграунд и могу теперь делать важное дело уже в своей стране. Это было очень ценно, потому что в России на тот момент бёрдвотчинг был совсем не так популярен, как сейчас в России или тогда же — в Латвии, и очень не хватало наблюдателей. 

Я тогда выбрал квадрат там, где у нас была дача, где контактировал больше всего с природой, и посмотрел на все свои родные места абсолютно новыми глазами, увидел тех же птиц, которых видел в детстве, но теперь я знал, что это, кто они, где они, чем они занимаются. И было ощущение, что это абсолютно terra incognita: каждый раз себя чувствовал первооткрывателем, потому что ты приезжаешь на место, где очень давно никто всерьёз не регистрировал птиц. 

Для меня это была такая большая крутая игра, где всё по-настоящему. У меня появился такой, как я в шутку это называю, квадратный патриотизм: тебе очень важно, каких ты птиц нашёл на своём квадрате; знаешь, что входит в твою территорию, а что — нет; огорчаешься из-за того, что происходит на твоей территории; общаешься во время исследований с огромным количеством людей, с которыми ты никогда и не думал общаться. И вот тогда я, кстати, увидел, насколько сильно отличается Латвия от России: в Латвии практически нет заборов, Россия — это просто один большой забор. То есть, например, такого, чтобы ко мне в Латвии подошёл какой-то охранник, почти не было. Это случилось однажды, но когда я со всей оптикой приехал к гидроэлектростанции наблюдать зимующих бакланов, и они такие: «Э, ребята, это стратегический объект, сори, не надо тут с биноклями своими».

— Какое у вас сложилось впечатление от бёрдвортчерского сообщества, насколько это приятное комьюнити?

— Насчёт сообщества вообще нет какого-то универсального правила, что все бёрдвотчеры такие или сякие — бёрдвотчеры равны людям обычным. Наверное, за исключением того, что я всё-таки верю: если человек всерьёз увлечён птицами, это чуть-чуть снижает вероятность, что он окажется жестоким. В целом, здесь абсолютно работает формула «рыбак рыбака видит издалека». Первый рефлекс, когда ты встречаешь кого-то с биноклем, — это поделиться радостью: вот, у меня была такая классная находка, иди туда, ты тоже получишь эту радость. Я провёл уже точно больше сотни прогулок в самых разных городах, в основном с русскоязычными эмигрантами — с разным опытом, разного возраста, разного бэкграунда. Но в девяносто девяти процентах случаев это люди, с которыми мне очень комфортно, с которыми мы очень быстро находим общий язык, с которыми разделяем какие-то общечеловеческие ценности. Из неприятного — когда вернулся в Москву, я впечатлился токсичностью фейсбучного птичьего сообщества. Там есть такая огромная группа «Птицы европейской части России». И люди, например, вывешивают фотографии того же рябинника, спрашивают, что это за птица. И первые, скажем, пятьдесят комментариев — это «Вы не пробовали гуглить?». Причём иногда от людей, которых я уважаю и очень ценю. Ощущение, что все очень напряжены, все как будто защищаются постоянно. А на самом деле, когда человек приходит с такими вопросами, совершенно не всегда ему нужно знать, что это за птица, иногда это просто повод пообщаться, поделиться радостью, что вот, кого-то удалось сфоткать. 

Это ощущение напряжённости усилилось, когда я начал сталкиваться с фотографами. Это, на самом деле, очень интересная вещь, что у нас в Латвии классический бёрдвотчер — это человек с биноклем, иногда с трубой. А в Москве я встретил огромное количество людей, для которых на первом месте wild nature фотография. И у них тоже было много такой пассивной агрессии: всё время пытаются чему-то довольно токсично научить, смеются над новичками. Ещё были скандалы в Москве, например, когда люди били палкой по сосне для того, чтобы сидящая там птица приняла правильную позу, чтобы проснулась, и её можно было сфотографировать. Или неумеренно используют провокацию птиц голосом [включают запись птичьего пения, чтобы привлечь нужные виды — прим. ред.]. Разумеется, это не относится ко всем бёрдвотчерам-фотографам, я страшно уважаю людей, которые круто фотографируют, но в Москве такой неприятный опыт был несколько раз.

И в целом из этого делать далеко идущие выводы про всех московских бёрдеров. Я там встречал абсолютно прекрасных людей, с которыми дружу до сих пор. В основном комьюнити, та тусовка бёрдерская, с которой я общался в Москве, вне зависимости от возраста или чего-то ещё, — это глубоко антивоенные, антипутински настроенные люди. Но и там есть кто-то зиганувший. Но в целом там люди всё понимающие прекрасно. Я помню, когда в моей жизни происходили всякие неприятные вещи, связанные с властью, они мне всегда писали, поддерживали, это было мне очень важно. Если бы оказалось, что люди, которые для меня важны в этих птичьих делах, какие-нибудь там зиганутые путинисты, для меня это было бы очень большое противоречие моего мира. Мне кажется, все, кто любит птиц, в целом должны быть хорошими людьми. Конечно, это какое-то прекраснодушие, наверное, но я верю, что такая корреляция всё-таки существует. Это экологические ценности, непотребительская любовь к природе: когда ты смотришь на турухтана в брачном периоде, и тебе хочется плакать просто от красоты создания. Таких людей много в бёрдинге, и нам с ними легко друг друга понять. 

— Насколько часто встречаются люди, которые — осознанно или нет — нарушают бёрдвотчерские правила, вмешиваются? Например, популяризация бёрдвотчинга, о которой вы сказали, как-то влияет на это?

— Конечно, с одной стороны, когда мы увеличиваем верхнюю воронку, когда становится больше бёрдвотчеров, наверное, становится больше людей, которые так или иначе нарушают какие-то этические правила. Но, с другой стороны, это работает, мне кажется, и наоборот: чем больше людей в это вовлекается, тем больше происходит обсуждений. Просто надо стараться не зашеймить до смерти, а как-то объяснить свою позицию. Самый болезненный вопрос и самый распространённый — это провокация птиц голосом. Потому что действительно на наших глазах у всех появились телефоны с возможностью приманивать птиц. 

С одной стороны, это очень хорошо, потому что помогает проводить некоторые исследования, и мы бы не получали некоторые научные результаты без провокации. Но с другой — это вмешательство в жизнь птицы, а если подобное делается для собственного удовольствия, то, как мне кажется, мы делаем из птицы медведя в цирке. Как разница между театром свободных людей и крепостным театром. 

Но в то же время это всё, скажем, проблемы первого мира. Потому что если вы откроете ютуб или тикток, то самые популярные люди, которые занимаются птицами, — это птицеловы. То есть люди, которые просто абсолютно незаконно изымают птиц из природы, заманивая их на голос в сетки без цели кольцевания, без цели изучения — иногда на продажу, а иногда просто для контента, потому что птички в руках выглядят очень мило и симпатично. И у этих людей часто намного больше подписчиков и лайков, чем у ответственных бёрдвотчеров и орнитологов. И когда ты что-нибудь говоришь — типа, ребят, это не очень классно, — к тебе приходят десятки их подписчиков, которые тебя втаптывают в грязь совершенно и не дают ничего сказать, потому что они просто не хотят слышать, как бы ты вежливо ни общался. Но когда я коммуницирую с людьми, у которых меньше опыта, чем у меня, тем более с детьми, всегда стараюсь проговорить: во время прогулок мы никому не должны вредить, это наше правило. 

Важно понимать, что бёрдвотчинг — огромная абсолютно вещь, гигантское движение. Это может казаться странным, но если мы посмотрим статистику eBird [приложение для регистрации наблюдений за птицами — прим. ред.], то увидим, что в этом деле участвуют миллионы людей активно. И в Америке, например, на каждые двадцать человек точно есть шесть бёрдвотчеров разной степени активности [по данным Службы охраны рыбных ресурсов и дикой природы США, 96 миллионов человек в США занимаются бёрдвотчингом — прим. ред.]. Тут все, конечно, ставят для себя разные акценты. Есть люди, для которых цель — самый большой список [найденных птиц], это своеобразный такой спорт; кому-то важна фотография; кто-то далеко продвигается в науке; а кто-то просто на чиле созерцает птиц, без какого-то угара. Для меня важно брать на себя какую-то часть научной работы: собирать данные, участвовать в волонтёрских проектах, чтобы после орнитолог написал научную работу, благодаря помощи таких, как я. И это чуть-чуть, на микромиллиметр, но улучшит наше представление о том, как живут птицы, а соответственно, поможет принять какие-то адекватные меры по их сохранению. А вторая важная вещь для меня — просвещение и вовлечение людей в этот мир. Когда я веду прогулки или просто когда я на вечеринке выступаю в роли городского сумасшедшего — и все такие: «А, the bird guy», — мне задают вопросы. И такие смолтоки, и общение на прогулках помогают, в частности, привить те ценности, которые мне кажутся важными. Ну и просто мне кажется, что все этим должны заниматься. Есть такая фраза Чарльза Дарвина, которую цитируют часто: «Я удивлялся, почему каждый джентльмен не становится орнитологом». Ну в то время бёрдвотчер и орнитолог — одно и то же в общем-то.

То есть влияет бёрдвотчинг всё же позитивно, птицы не погибают от того, что их давят бёрдвотчеры. Есть огромное количество действительно значительных факторов, которые угрожают птицам. На первом месте — потеря мест обитаний в силу глобального потепления и в силу действий человека. Например, определённому виду птиц нужны деревья с определёнными ветками. А ещё рядом, например, должна быть речка с рыбой. Но в России могут просто, как недавно на окраине Москвы, приехать и экскаваторами засыпать огромную колонию чаек вместе с кладками. Только потому, что там решили построить дом, — и всё. Или есть парк Лосиный Остров, одно из совершенно уникальных мест в Москве, потрясающих, и туда можно прийти и встретить там лося, барсука или лису. И это не говоря уже о мире, о котором вообще никто не думает, — о миксомицетах, каких-нибудь грибах, лишайниках. Существует такой феномен, который обычно описывают с помощью панды: вот панда миленькая, панду хорошо спасают, а тех, кто не такой миленький, например, жаба, спасают уже не так хорошо. А прикиньте, речь про мох, это бред вообще просто, или какая-то слизь на дереве. И только фрик утверждает, что это супер редкая вещь, которую нужно спасти. Но в природе всё взаимосвязано: это всё образует место обитания. И Лосиный Остров — охраняемая зона официально, у неё статус заповедника. Ну и что? Решили строить дорогу прямо через Лосиный Остров. И люди, которые сопротивляются этому, подвергаются репрессиям, оскорблениям, унижениям, административным, уголовным преследованиям. А людям, которые должны за это отвечать, абсолютно плевать. И это просто катастрофа. Не нужно быть супер упоротым активистом, чтобы понять, что это трэш. 

А когда люди увлекаются птицами: живут, скажем, рядом с Лосиным Островом, и они привыкли, что у нас тут белоспинный дятел или длиннохвостая неясыть прилетает. И они всё это любят и ценят, становятся всё более внимательными к вопросам экологии, у них повышается уровень нетерпимости к безобразиям, которые творят другие. Тот самый эффект квадратного патриотизма.

Другая довольно распространённая проблема — это большие окна. Сейчас уже появился очень чёткий ответ, что можно сделать, чтобы птицы в них не врезались. Например, в России появилась компания «Стоп-окно», она делает точечки на окна, которые, что доказано, имеют эффективность, в отличие от наклеек с силуэтами хищников чёрных, которые не работают, к сожалению. Это всё ещё не очень распространено, но, например, в Финляндии перед тем, как строят дома, уже думают про пути пролёта птиц. И они не строят огромные стеклянные панели, об которые просто сотни птиц бьются каждый год. Ну а где-то по-прежнему не думают. Но, мне кажется, всё-таки становится получше с этим. 

Бёрдвотчинг вообще довольно сильно влияет на людей, просто физически даже: если много этим занимаешься, то ты уже не можешь этим не заниматься. Если слышишь птичий голос, у тебя в мозгу сразу начинается работа. Или когда я еду за рулём, не бывает такого, что я просто еду и не смотрю птиц. Это уже ОКР реально. 

— Я даже у себя это почувствовала после единственной бёрдвотчерской прогулки — после такой концентрации на голосах ты не можешь просто слышать райское щебетание. У тебя мозг уже начинает анализировать эти звуки почти как человеческую речь. Так что нужно быть осторожным, бёрдвотчинг имеет необратимые последствия.

— Да, а потом ещё начинается эта тема, когда тебе нужно обязательно понять, что это за вид. То есть я не случайно говорю про ОКР. Известно, что люди в спектре аутических расстройств часто очень успешны в бёрдвотчинге. У меня это буквально так: когда я вижу птицу, мне важно хотя бы про себя сказать, что это за вид, в какой-то внутренний списочек записать. (Смеётся) 

— Получается, некоторые люди направляют своё ОКР в мирное русло. А для чего, по вашему опыту, чаще всего люди начинают заниматься наблюдениями за птицами?

— Мне кажется, часто бывает так, что людям это помогает чуть-чуть упростить своё существование. Всем нам бывает очень тяжело, особенно после 2022 года, просто иногда очень не хочется жить, очень страшно, ты чувствуешь абсолютную беспомощность. И когда ты каждый день не знаешь, чего ждать от новостей, птицы — это хороший способ почувствовать себя здесь и сейчас, не уходить головой в тревожную карусель. Ты чувствуешь свою причастность к чему-то большему, к природе, у которой всё идёт своим чередом. Птицы всё равно гнездятся, кормят птенцов, строят гнёзда, поют — и в зонах боевых действий тоже. Я знаю многих украинцев, которые наблюдают птиц. Я даже хотел про это написать как-то — про то, что люди продолжали вести чек-листы 24 февраля 2022 года. Я собрал какие-то чек-листы, которые есть в eBird украинском. 

В то же время я не чувствую, что в этом есть порочный эскапизм — пусть всё горит, я буду птичек смотреть. На самом деле, есть исследования, которые показывают, что наблюдение за птицами помогает при депрессивных расстройствах. Это просто способ не вредящим никому образом успокоить свою кукуху. Бывает так, что у людей благодаря бёрдвотчингу у жизни появляется новое направление. И мне очень, очень приятно, если я к этому приложил руку.