Фото и тексты «Еженедельного журнала» предоставлены Архивом российских независимых медиа (RIMA)

Социологи и антропологи используют понятие «лиминальности», чтобы обозначить момент порога или перехода между двумя состояниями: детством и взрослением; девичеством и замужеством; свободой и тюремным заключением; жизнью в одной стране и эмиграцией. Один этап уже закончился, другой — ещё не наступил, но неминуемо приближается, и человек застывает между ними. 

Лиминальность превратилась в последние годы в категорию эстетическую: её находят в фотографиях коридоров, пустующих серверов старых игр и других пространств, которые вызывают у зрителя и ностальгию, и лёгкую тревогу одновременно. Эти пространства не задумывались как объект внимания, только как проводник от точки А к точке Б. И если никакого однозначного, предназначенного пути нет, взгляд переводится на самого посредника — на переход.

Однако концепция лиминальности может описывать не только состояние отдельного человека, но и общества в целом. Россия в начале 2000-х годов оказалась в этом коридоре, где декорации из прошлого стояли, как и прежде, но внутри не существовало ничего определённого, никакой вписывающейся в эти рамки реальности, никакой чёткой цели впереди. Визуальное выражение лиминальности — одно из самых ярких и считываемых, поэтому мы обратились к архиву фотографий из «Еженедельного журнала», чтобы посмотреть на важнейшие перемены эпохи, попробовать зафиксировать смятение само по себе в разных сферах жизни — от политики до быта, от потребительских привычек до самых основных ценностей.

«Президент надежд»

В последний день 1999 года Борис Ельцин — внезапно и с едва заметным надломом в голосе — объявил, что уходит. Его место занял человек, которого мало кто по-настоящему знал — Владимир Путин. Молодой, но сдержанный, с прошлым в спецслужбах, сначала он казался пустым экраном, на который можно проецировать всё, чего не хватало в 1990-е: порядок, безопасность, предсказуемость.

Весной 2000-го Путин официально выигрывает выборы и становится «президентом надежд». Первые его шаги демонстрируют курс на обновление: сближение с Западом, попытка говорить с гражданами понятным языком, реформы, которые кажутся либеральными.

В стране появилась новая традиция: раз в год слово «либерал», которое российские политики и пресса обычно считают не вполне приличным, с шумом прорывается на первый план. Так говорят о Владимире Путине, когда он выступает с Посланием Федеральному Собранию.
ЕЖ № 15 от 23 апреля 2002

Но уже тогда вместе с речами о модернизации звучат угрозы «мочить в сортире», за разговорами о правах — рост контроля над медиа и начало цензуры. В одном выпуске новостей можно услышать и про реформу армии, когда впервые в истории бюджет на образование превысил расходы на оборону, и про закрытие НТВ. Контрастность особенно чувствуется в том, как власть реагирует на первые трагедии. Слова Путина «Она утонула» в ответ на вопрос, что случилось с подлодкой «Курск» и 118 моряками на борту, производят эффект ледяного душа.

Сама публичная фигура Путина, его слова и действия лиминальны: и надежда, и тревога кажутся одинаково возможными. Одни верят, что Путин — лидер, способный реформировать Россию, другие уже чувствуют за фасадом стабильности нарастающее давление.

Когда же это кончится

По-настоящему Путин сделал себе имя на фоне войны. Осенью 1999-го он пообещал жёстко разобраться с чеченским вопросом. Для многих в России это означало долгожданный порядок: после терактов в жилых домах и позора первой чеченской кампании новое наступление выглядело как жест необходимой силы. Уже тогда стало ясно: вместе с обещаниями стабильности приходит и совсем другой политический язык. И это столкновение ожиданий лучшего и предчувствия худшего стало главным нервом начала нулевых.

Боевые действия начались сразу после назначения Путина премьером и шли особенно жестоко. К 2000 году основная фаза вроде бы закончилась, но насилие продолжалось ещё долго. Журналисты ЕЖа — в первую очередь Галина Ковальская — регулярно ездили в республику и описывали, что на самом деле происходило в «мирной» Чечне: сёла, в которых ночью исчезали люди, массовые зачистки, фильтрационные лагеря, пытки и убийства, ставшие рутиной. Российская армия вела там свою войну — и с боевиками, и с населением.

Каждый раз десятки (в последний раз больше ста) человек вытаскивают из домов, свозят в «фильтропункт» или сгоняют в поле, издеваются, бьют, потом большинство отпускают, а кого-то увозят дальше. Каждый раз кто-то из задержанных погибает при невыясненных обстоятельствах, а кто-то бесследно исчезает. Таких населённых пунктов, где «проверки по месту жительства» происходят регулярно, в Чечне великое множество. 
Галина Ковальская, ЕЖ № 3 от 29 января 2002 

Сама армия при этом была в глубоком кризисе. Солдаты гибли не только в боях, но и от мин, от случайного огня и дезорганизации. Репортёры ЕЖа писали о боевых действиях, о военных, которые месяцами живут в нечеловеческих условиях; о дезертирах, которых ловят как преступников; о молодых призывниках, брошенных на мясо. Реформа армии начиналась — но, как и многое в то время, оставалась в подвешенном состоянии, между «совком» и «будущим». 

У власти нет никакого плана урегулирования ситуации в Чечне, в Кремле даже не знают в точности, что там происходит.
Александр Рыклин, ЕЖ № 48 от 10 декабря 2002

Последствия войны ощущались и далеко за пределами Чечни. Террористические акты, взрывы в метро и в жилых домах, захваты заложников, ощущение, что может рвануть где угодно в любой момент — всё это стало нормой. Апофеозом такого состояния стал «Норд-Ост»: 129 погибших, полное медийное затемнение, абсолютная закрытость властей и циничная ситуация с заложниками.

Чужие лица

После Норд-Оста миллионам россиян стало очевидно, что длящаяся три года антитеррористическая операция не только не покончила с террором, но и принесла его в самое сердце страны, а правительство и армия не могут обеспечить безопасность людей.

Не чувствовали себя в безопасности и живущие в Москве чеченцы: почти всех прописанных в столице чеченских мужчин увезли после теракта в отделение, допрашивали и снимали отпечатки пальцев. Повезло тем, кого просто отпустили, но кто-то после задержания бесследно пропал, кто-то был найден с черепно-мозговой травмой и вскоре скончался в больнице.

С самого распада Советского Союза социологи обращали внимание на рост в РФ ксенофобных настроений: ему немало поспособствовали и Первая чеченская война, и массовая миграция, и тенденциозное освещение темы этнической преступности в СМИ, при котором все приезжие сливались в один стереотип, именуемый «лицом кавказской национальности». В центре Москвы открыто продавалась газета «Я русский» с заголовками вроде «Нам нужен русский православный Гитлер», а бритоголовый юнец ультраправых взглядов превратился в постоянного героя новостных лент, регулярно нападающего, иногда — убивающего.

Когда в 1998 году скинхеды пригрозили, что начиная с 20 апреля будут убивать по одному чернокожему каждую неделю, мало кто принял эту угрозу всерьёз. Но прошло всего четыре года, и им удалось заставить всё общество поверить в нешуточность своих деклараций. В одном только марте этого года московские скинхеды избили сенегальца и четырёх азербайджанцев, причём двоих из них серьёзно ранили из самодельного пистолета. От скинов пострадали и два студента из Шри-Ланки, а 29 марта на Дмитровском шоссе был убит ещё один выходец из Закавказья.
Кира Ремнёва, ЕЖ № 16 от 30 апреля 2002

Начавшееся с погромов на Ясеневском и Царицынском рынках, когда сотни людей, вооружившись металлическими прутьями, избивали торговцев с Кавказа (на рынке около станции метро «Царицыно» погибли четыре человека, пострадали свыше восьмидесяти), десятилетие вскоре громыхнуло беспорядками на Манежной площади 2002 года: тысячи футбольных фанатов, не перенеся поражения сборной России в матче с Японией, принялись крушить центр Москвы, в результате чего один человек погиб и больше пятидесяти остались ранены, были разбиты больше ста машин и сотни витрин. Спустя полтора месяца после погрома Госдума приняла закон «О противодействии экстремистской деятельности» — так в российском законодательстве появилось понятие «экстремист».

Тем же летом настоящий армянский погром случился в подмосковном Красноармейске. Начавшийся как попытка отомстить за молодого человека, которого поранил ножом армянский хулиган, народный бунт перерос в избиения всех подвернувшихся под руку людей армянской национальности. Налётчики вытаскивали своих жертв из машин и вламывались в квартиры, а милиция квалифицировала события той ночи как банальное хулиганство.

В Краснодарском крае армяне, турки-месхетинцы, курды и представители иных национальностей, ещё сравнительно недавно мирно уживавшихся с коренным населением, теперь в полной мере могли ощутить давление государственной и бытовой ксенофобии. То, что начиналось с обещаний губернатора избавить регион от нелегальных мигрантов, превратилось в призывы не покупать на рынке у нерусских и милицейскими и казачьими рейдами по местам проживания «неруси» (это «замечательное» слово корреспондентка ЕЖа впервые услышала именно от казачьего атамана).

По частям: другие города

Если в столицах начало 2000-х чётко ощущалось как смена эпохи после безумия 1990-х, вся остальная страна оставалась в подвешенном состоянии, и за пределами крупных городов это было особенно осязаемо. Страна состояла из таких самостоятельных миров со своими катастрофами, надеждами и особенностями. Центр укреплялся, но реформы, которые работали там, были абсолютно невыполнимы для основной части страны.

Мы на федеральном уровне принимаем законы, которые обязательны для исполнения в регионах, не заботясь о том, чтобы укрепить их дополнительным финансированием… Они неисполнимы — это всем понятно. Но ни у кого не поднимается рука их отменить. 
Егор Гайдар, ЕЖ № 17 от 7 мая 2002

Жители Курил в полной мере прочувствовали на себе геополитический переход. Пока отношения с Японией были тёплыми, они получали от соседей гуманитарную помощь, а стоило этим отношениям в очередной раз охладеть, и помощь исчезла. С другой стороны, рыболовных контрактов от собственного государства, на которых курильцы могли бы зарабатывать, тоже не появилось.

В других же местах, напротив, появлялась возможность получить выгоду от пограничности. Например, в карельском Петрозаводске невозможно было найти человека, ни разу не побывавшего в соседней Финляндии. К обоюдному удовольствию студенты из Карелии мотались через главную сухопутную границу РФ с Евросоюзом на сезонные заработки, а финны ехали на поиски приключений в дешёвую по их меркам Сортавалу, где их обирали всеми доступными способами.

Была не только борьба с бедностью, плохой экологией, безработицей и катаклизмами. Люди жили и развивали уникальные проекты, невозможные до тех пор. В Орловской области занялись разведением зубров, чтобы спасти вид от вымирания, в Иваново — созданием музея советского быта силами местных жителей. В это же время художник Николай Полисский превращал калужскую деревню Никола-Ленивец в национальный центр ленд-арта, который и сегодня остаётся одним из главных культурных фестивалей. 

Частная жизнь

Перемены происходили не только в масштабах страны, но и в повседневности каждого. Быт, манера одеваться и потребительские привычки постепенно менялись, у большинства впервые появились пусть небольшие, но сбережения, которые можно было потратить на только что открывшуюся Икею, на машины, а если повезёт — и недвижимость. Для самых удачливых начало десятилетия стало эпохой гламура: вечеринок, клубов и прочего пира во время чумы.

Москвичи ходили в Макдоналдс и только что открывшийся «Прайм». В кинотеатрах смотрели «Гарри Поттера», «Властелина колец» и «Брат-2», после чего кто-то выстраивал свою идентичность на волшебниках и эльфах, а кто-то — на немногословном бандите в кожаной куртке, который поехал рассказать американцам, в чём сила.

С одной стороны, «нулевые» были периодом, когда окно между Россией и остальным миром распахивалось всё шире. Тяжело, например, представить сегодня в публичном пространстве группу «Тату», чья пластинка в Европе разошлась тиражом более миллиона экземпляров, или реалити-шоу «За стеклом», которая транслировала на всю страну несимулированный секс.

С другой стороны, стали появляться любители оскорбляться «недостаточно патриотичными» произведениями культуры. Так один из участников прокремлёвской молодёжной организации «Идущие вместе» написал донос на Владимира Сорокина, из-за чего развернулась травля и на писателя завели уголовное дело за «распространение порнографических материалов». Впрочем, эта история была пока маргинальной: гораздо чаще страна старалась демонстрировать миру свою открытость, привлекая любимцев интеллектуальной (или псевдоинтеллектуальной) публики, будь то Паоло Коэльо или Жан Бодрийяр, открывший в Москве персональную выставку на фотобиеннале 2002 года.

Группа Rammstein впервые выступила в Лужниках с апокалиптическим огненным шоу, а Пол Маккартни — на Красной площади, где в одной зрительской ложе оказались Владимир Путин, Андрей Макаревич и Юрий Лужков. Приезжали Мэрилин Мэнсон, Sting, Pink Floyd, и уже в 2004 пройдёт первый Пикник «Афиши», превзошедший все ожидания по количеству посетителей.

Но музыку, как и другие культурные товары, продолжали покупать в большинстве случаев нелегально. Власть ещё не имела возможности полноценно регулировать экономическую сферу, и подпольная торговля процветала. Достаточно было буквально спуститься в метро, чтобы встретить там людей, продающих всё — от косметики, икон и массажёров до трудовых книжек и дипломов о высшем образовании. Легендарным местом стала «Горбушка», это была настоящая Тортуга, где искали и находили самое редкое кино, музыку и игры. 

Тем не менее, потребительские привычки постепенно менялись: стало звучать новое слово «фаст-фуд», рынки понемногу вытеснялись супермаркетами, которые появлялись в Москве чуть ли не каждую неделю, хотя и оставались по-прежнему для многих недоступными. В домах появлялись первые ноутбуки, и количество пользователей интернета в стране выросло до внушительной цифры в пять миллионов человек. 

Но путешествия за границу происходили не только благодаря интернету, приходу иностранных компаний и пиратских копий «Звёздных войн». Намного больше людей смогли позволить себе поездку в новые страны, хотя это естественно не стало нормой, в отличие от вневременной, столь любимой миллионами дачи.

Момент перехода

Лиминальность — это не только ожидание нового и страх, но и невозможность вернуться в старое. Тревога и ностальгия действительно занимают центральную позицию в описании нулевых: кошмар девяностых отходит на задний план, и перед страной ещё открывался целый спектр возможностей, в том числе — без противопоставления себя внешнему миру. По фотографиям, отрывкам, по самой интонации чувствуется непривычная сегодня неотрепетированность: журналисты, говорящие о своём времени, слишком со многим сталкиваются впервые — и готовы об этом думать и говорить достаточно искренне, от себя. 

В нулевых безусловно было много пугающего и жестокого, но оно всё же вызывает больше светлых чувств, чем современность: колея, в которой мы находимся сейчас, не даёт пространства для надежды, которое было вполне возможно в нулевые, пускай совершенно непредсказуемые и противоречивые.

Конечно, хотелось бы понять, как именно предпосылки того времени повлияли на настоящее, в какой момент и почему Россия вышла из этого неопределенного состояния, как она оказалась там, где оказалась — но это тема для другого разговора, для которого нужна большая дистанция. Однако первый шаг мы можем сделать и сегодня — фиксировать, что было, сохранять фрагменты этого довольно зыбкого прошлого. 

Материал подготовлен совместно с Архивом российских независимых медиа (RIMA) — проектом, который сохраняет цифровое наследие независимой российской журналистики, находящейся под давлением цензуры. RIMA входит в инициативу Kronika и занимается сохранением общественно значимой информации, оказавшейся под угрозой политического давления и уничтожения. Архив собрал материалы более 150 независимых медиа и свыше 7,5 миллиона публикаций с 2000 года, включая оцифрованные печатные издания и архивы закрытых редакций. 

Вы можете подписаться на RIMA в Telegram, чтобы следить за обновлениями и новыми проектами архива.