Семьдесят лет назад произошло странное. Остановилось время.
Подходил к концу XX съезд партии, предыдущий был ещё при Сталине, в 1952 году. Поэтому накопилось много всего, что следовало обсудить. Например, говорили о результатах Пятой пятилетки (1951–1955), критиковали эффективность железнодорожного транспорта: было постановлено заменить производство паровозов на современные типы локомотивов — электровозы, тепловозы и газотурбовозы. Досталось и пароходам — они тоже уже были архаичным транспортом. Обсудили «разворот на восток», после съезда началось индустриальное освоение восточных районов СССР. Словом, много было тем, обсуждений, выступлений: стенографический отчёт XX съезда — два тома по 500–600 страниц. И это с 14 по 25 февраля, то есть за полторы недели. Но утром последнего дня на закрытом утреннем заседании выступил с докладом Н. С. Хрущёв.
Сложно себе представить этот день. В Москве было на несколько градусов холоднее, чем сегодня, шёл небольшой снег. «Товарищи!» — начал доклад Хрущёв. Он рассказал о репрессиях, о культе личности. С этого началась «оттепель». Впереди были покорения космоса, стихи, песни под гитару бородатых походников, самиздатские книжечки, квартирники, анекдоты, новое кино, хрущёвки…, а позади как будто бы осталась иерархичная вертикальная культура, ГУЛАГ, война, голод и, конечно, паровозы с пароходами.
Часто можно услышать, что у Хрущёва не было идеи по-настоящему что-то менять. Например, известная журналистка и исследовательница СССР Энн Эпплбаум к пятидесятилетию с выступления Хрущёва писала для The Washington Post: «Целью доклада Хрущёва было не только освобождение соотечественников, но и консолидация личной власти и запугивание партийных оппонентов, которые также принимали участие [в репрессиях] с большим энтузиазмом». Почти уверен, что так и было, что, впрочем, не отменяет значимости самого события. Один из ведущих критиков шестидесятнического «Нового мира» Феликс Светов писал:
Р е а б и л и т а ц и я из непривычного, шелестящего слова постепенно, но как-то в д р у г стала знамением этой поры. Вполне конкретным, а никак не отвлечённым понятием, выуженным из доклада на партийной трибуне. Оно и там было достаточно определённым: имена, судьбы, кровью написанные записки, противоестественность гибели людей, не понимавших её до конца, два десятилетия спустя свидетельствующих о своей несостоятельности перед лицом ими же созданного чудища. Половинчатость сказанного, совершенно понятное — уже по-человечески, не говоря о прочем — отсутствие логического вывода никак не могли помешать пониманию и выводам собственным. Умолчав о причастности к убийствам и ничего не сказав о своей роли в уничтожении сотен тысяч людей, Хрущёв всего лишь дал возможность обвинить во лжи себя, но и его умолчание было красноречиво. То, что оставалось за пределами доклада на съезде, никак не делало сам доклад недостаточно разоблачающим. Сказано было предостаточно.
Можно даже поставить акцент иначе: вольно или невольно, но Хрущёв дал возможность обвинить во лжи себя. До 1956 года Сталин был всем: критиком, архитектором, философом, судьёй и родителем. Он в каждой семье, в каждой работе, в каждой учёбе. Сталинизм наполнял воздух. Благодаря Сталину ехали машины, писались диссертации, рождались дети. В войне победил Сталин.
А Хрущёв, обличив сталинизм, убрал фигуру вездесущего отца, а значит, переложил ответственность сразу на множество. Теперь и победы и преступления не принадлежат одному человеку, они разделяются.
В замечательной книжке «60-е. Мир советского человека» Пётр Вайль и Александр Генис писали:
После Сталина у страны оказалось сразу несколько новых вождей. Дело вовсе не в чехарде, которую устроили в борьбе за власть Маленков, Хрущёв, Берия, Молотов, Каганович и примкнувший Шепилов. Дело в том, что много лет Сталин выполнял роль политического, интеллектуального, нравственного ориентира — в одиночку. Он заместил всех предшествующих и сопутствующих ему кумиров, в результате отменив их за ненадобностью. Марксизм нашел свою вершину и окончательное воплощение в его трудах, покрыв тенью забвения самих основоположников. <...> Когда Сталина отменили, оттеснённые им вожди бросились занимать хорошие места. Одновременно вынесли из Мавзолея Сталина и в Охотном Ряду открыли памятник Марксу. В том же номере «Правды», где на первой странице сообщалось о выносе тела, на 10-й — толпы оживленных москвичей гуляли вокруг лохматой гранитной глыбы. Становилось понятно, что история не только вычёркивает, но и восстанавливает. В это время в страну заново пришли Маркс и Энгельс: считалось, что их гибкая и тонкая философия не имела отношения к ее практическому извращению Сталиным. Скорее в эпоху западничества уместно было вспомнить, что немецкие мыслители — соотечественники явившихся в те же годы Ремарка и Бёлля. Однако Маркс и Энгельс были вождями второстепенными. В целом же изъятие Сталина из жизни происходило как реабилитация Ленина.
Но главное, что и Ленин, и Маркс с Энгельсом, и Маленков, Хрущёв, Берия, Молотов, Каганович и примкнувший Шепилов — все стали людьми. А вместе с этим и людям вернулась субъектность. Осуждение культа личности, например, означало, что в войне победил не Сталин, а, простите за такую пошлость, народ.
Закончилась «оттепель» в 1968 году вводом советских войск в Чехословакию и подавлением Пражской весны. Реформы Дубчека, провозглашавшие «социализма с человеческим лицом», давшие гражданам права — свобода слова, свобода передвижения, ослабление государственного контроля над СМИ — показались слишком уж опасными для СССР. Всё-таки оттепель и весна — разные вещи.
Впрочем, если посмотреть на эту эпоху, несколько отодвинувшись, то может показаться, что она и не кончалась. Те фундаментальные мировоззренческие и культурные пласты, вскрывшиеся в 1960–1970-е, остаются неизменными. Мы говорим и думаем через призму людей шестидесятых годов: представления о морали, об обществе, о культуре, искусстве, о феминизме, природе власти и проч. остаются, наращивая новое и развиваясь, но сущностно не меняясь. Когда мы пишем научные работы, говорим о невозможности войны или размышляем о собственном месте в мире, мы это делаем так, как завещали Фуко, режиссёры «новой волны», Юрий Гагарин, The Beatles, Симона де Бовуар и битники. Сталина вынесли из мавзолея, но Ленин-то всё лежит.
Семьдесят лет назад произошло что-то такое, из-за чего время стало течь иначе. И сегодняшние мы вышли во многом из шинели шестидесятничества. Наш паровоз сменился на локомотивов современного типа.