Как только в декабре 1986 года ему разрешили вернуться в Москву после семи лет домашнего ареста в закрытом городе Горьком, Андрей Сахаров всей душой окунулся в политическое брожение перестройки. При этом он продолжал бороться за два главных дела, которые занимали его на протяжении многих лет. Первое — защита прав человека. В годы перестройки он особенно активно отстаивал права политзаключённых, крымских татар и армян Нагорного Карабаха. Он также выступал за реформу Уголовного кодекса, чтобы положить конец произвольным манипуляциям с законом. Второй вопрос, который его волнует, имеет глобальный характер: борьба за выживание человечества, основанная на приверженности экологическому делу, ядерному разоружению и, в более широком смысле, новой международной политике, основанной на доверии и сотрудничестве. Все эти требования содержатся в его первой политической статье периода перестройки, опубликованной в 1988 году в сборнике “Иного не дано” под редакцией Юрия Афанасьева. Статья Сахарова, который не был поэтом или философом, как многие другие участники сборника, отличалась краткостью, ясностью и впечатляющим количеством конкретных требований. Однако, в отличие от фундаментальных вопросов защиты прав человека и выживания человечества, Сахаров очень мало говорит о власти. Когда речь заходит об организации политической системы, Сахаров говорит о том, что он сторонник демократии, не уточняя при этом деталей. Чтобы понять его видение этого вопроса, мы рассмотрим два центральных для его политической мысли понятия: “открытое общество” и  “плюрализм”. Сахаров использовал эти два понятия задолго до перестройки. Ещё в 1980 году он называл своим “идеалом” “открытое и плюралистическое общество”. Однако анализ смысла, который он вкладывал в эти понятия, показывает, что вопрос о власти занимает в этом идеале второстепенное место по сравнению с приоритетными вопросами, которыми для него были защита прав человека и судьба человечества.

Понятие “открытое общество”, используемое Сахаровым, не следует путать с классическим определением, данным философом Карлом Поппером. В обоих случаях, конечно, открытое общество представляется как противоположность советскому обществу, считавшемуся тоталитарным и закрытым, но смысл открытости не одинаков. Для Поппера открытое общество подразумевает демократические процедуры выбора лидеров. Представление Сахарова о нём куда более скромно, его сущность — свободное перемещение идей и людей. Сахаров, который не упоминает Поппера в своих работах, вероятно, воспринял концепцию “открытого общества” от концепции “открытого мира”, которую он позаимствовал у таких мыслителей, как Альберт Эйнштейн, Бертран Рассел, Нильс Бор и Рене Кассен. Именно эти мыслители, писал он в 1975 году, “призывали к защите прав человека во всём мире, к национальному альтруизму, к осуществлению ‘открытого мира’”. Последняя концепция, как отмечает Сахаров, была объяснена Нильсом Бором, который “подчёркивал, что ничто не должно препятствовать обмену информацией и свободному передвижению людей”. Для Сахарова эта параллель между “открытым миром” и “открытым обществом” вполне естественна, поскольку он считает, что состояние мира тесно связано с состоянием каждого общества. Однако такая “открытость” мало что говорит об организации власти. В своей статье 1988 года он добавляет к определению открытого общества ещё один элемент, а именно определённую форму социального контроля над властью: 

Перестройка должна способствовать “открытости общества” как одному из основных условий нравственного и экономического здоровья страны, международного доверия и безопасности. Понятие открытости включает в себя контроль общественности за принятием ключевых решений (повторение ошибки вторжения в Афганистан должно быть невозможным), свободу убеждений, свободу получения и распространения информации, свободу выбора страны проживания и места проживания внутри страны.

Однако эта идея социального контроля остается туманной. Во-первых, Сахаров не уточняет политических деталей. Во-вторых, он предполагает, что этот общественный контроль будет распространяться только на “ключевые решения”. Означает ли это, что в открытом обществе граждане будут участвовать в принятии политических решений только по вопросам войны и мира или при нарушении личных свобод? Но как должны приниматься обычные политические решения? В этом вопросе взгляды Сахарова со времён диссидентства отличались элитарностью, которую его биограф Джей Бергман называет “фундаментальным аспектом его политического мышления”. Хотя Сахаров всегда выступал за процесс демократизации, под которой он понимал участие народа в общественной жизни, он долгое время оставался сдержанным в отношении демократии как конечной цели. В своих очерках 1960–1970-х годов он предупреждал об опасности введения этой системы в СССР, где народ может поддаться на уловки “демагогов” и тем самым склонить общество к анархии или новой тирании. И даже когда он прямо защищает демократию, как, например, в дискуссии с Солженицыным в 1973 году, то приводит в пример реформы царя Александра II в XIX веке, то есть прогрессивные реформы, навязанные авторитарным путём. Сахаров был убеждён, что политические решения должны приниматься на основе разума. Поэтому ему казалось необходимым, чтобы власть получала консультации от экспертов. Идея повышения роли экспертов в управлении государством неоднократно встречается в его политических работах, в том числе в предвыборной программе 1989 года. Что касается “контроля общественности”, то он связан с выборами, но прежде всего с гласностью, которую Сахаров справедливо определяет как меру, содействующую “контролю общественности за законностью, справедливостью и целесообразностью всех принимаемых решений”. Одним словом, открытое общество, которое отстаивает Сахаров, не обязательно подразумевает демократию, но более или менее институционализированную форму социального контроля и прежде всего свободное перемещение идей и людей.

Понятие “плюрализм”, на котором постоянно настаивает Сахаров, также следует отличать от того смысла, который обычно придается ему в западной политической теории. Например, такой либеральный теоретик, как Исайя Берлин, считает, что свобода личности обеспечивается плюрализмом, то есть выражением многообразия интересов, убеждений и образов жизни. Сахаров использует это понятие иначе, прежде всего для атаки на претензии марксизма-ленинизма определять единственно верную социально-экономическую модель, что соответствовало, по его мнению, “идеологическому монизму”. Он отстаивает бинарное видение мировой политики, в которой две основные социально-экономические модели времён холодной войны могли бы мирно сосуществовать с перспективой постепенного, но непреодолимого сближения, которое он наряду с другими с 1950-х годов называет конвергенцией. Такой плюрализм, отстаиваемый Сахаровым, не имеет ничего общего с институциональным признанием разнообразия конкретных интересов и мировоззрений: его версия плюрализма не ограничивается дуализмом социализма и капитализма, но предполагает в качестве конечной цели этого дуального плюрализма преодоление им самого себя через конвергенцию в соответствии с более фундаментальным монизмом — общечеловеческими ценностями, которые должны иметь приоритет над всеми конкретными ценностями или интересами. Сахаров ясно выразил это в опубликованной в январе 1989 года статье под метким названием “Плюрализм — это конвергенция”: 

Конвергенция тесно связана с экономическим, культурным, политическим и идеологическим плюрализмом. Если мы признаём, что такой плюрализм необходим и возможен, мы тем самым признаём необходимость и возможность конвергенции. Конвергенция подразумевает отказ от догматизма капиталистической и социалистической идеологии в политико-экономической и политической областях ради выживания человечества. В этом смысле идея конвергенции примыкает к основам нового политического мышления, принципом которого является безусловный приоритет целей выживания человечества над всеми государственными, национальными, классовыми, идеологическими, ведомственными, групповыми и  личными интересами.

В свете этой апологии высших интересов человечества осуждение Сахаровым “идеологического монизма” марксизма-ленинизма приобретает новую окраску. По его мнению, недостатком официальной советской доктрины был не имперский универсализм, а, наоборот, её узкий провинциализм, игнорирующий достижения капитализма. Поэтому решение, предлагаемое Сахаровым, заключается не в признании неустранимого плюрализма, а в замене его ещё более высоким универсализмом, основанным не на “идеологическом”, а значит, доктринальном фундаменте, а на общечеловеческих ценностях. В этом Сахаров разделяет убеждение, свойственное, как мы видели ранее, многим советским либералам: существуют общезначимые принципы, к которым может прийти любой искренний и здравомыслящий человек, руководствуясь разумом и совестью. Одним словом, плюрализм, который отстаивает Сахаров, основан на моральном монизме и реализуется в нём.

Что конкретно означает предполагаемая глобальная конвергенция социализма и капитализма для вопроса о власти? В приведённом выше отрывке мы увидели, что Сахаров отделяет политический аспект плюрализма от его экономического, культурного и идеологического аспектов. При этом Сахаров явно не придавал всем аспектам плюрализма одинакового значения. До начала избирательной кампании 1989 года в его работах наибольшее внимание уделялось именно экономическому аспекту, даже если это означало полное затмение других аспектов. В статье, опубликованной в предыдущем году, Сахаров говорил о движении общества “в сторону плюрализма” в сугубо экономических терминах. Точно так же его предвыборная программа начинается с призыва к системе “плюралистической с рыночными регуляторами и конкуренцией”, но требование политического плюрализма отсутствует. Как объяснить это молчание, если учесть, что Сахаров уже высказывался за введение многопартийной системы в прошлом и что он подтвердил свою приверженность этой системе совсем недавно, в интервью в конце 1988 года? Ответ, несомненно, кроется в тактических соображениях. С момента возвращения из ссылки и до начала избирательной кампании 1989 года Сахаров предпочитал не выступать с призывами к политическому плюрализму, поскольку не хотел бросать вызов власти Горбачёва. В своих воспоминаниях, написанных летом 1989 года, он подчёркивает неизменность своей позиции в этом вопросе с начала перестройки:

Я считал (и продолжаю считать), что нет альтернативы Горбачёву на посту руководителя страны в этот ответственный период её истории. Именно Горбачёв был инициатором многих решений, которые за 4 года совершенно изменили всю обстановку в стране и в психологии людей… При этом я совершенно не идеализирую личность М. С. Горбачёва, не считаю, что он делает всё необходимое. Я считаю очень опасным сосредоточение в руках одного человека ничем не ограниченной власти. Но всё это не отменяет того факта, что Горбачёву нет альтернативы.

Может показаться удивительным, что Сахаров решил не подвергать сомнению власть Горбачёва, хотя признаёт, что имеет с ним разногласия, и предвидит опасности, связанные с централизацией власти. В этом отрывке Сахаров дважды заявляет, что нет другого человека, кроме Горбачёва, который мог бы возглавить страну. Возможно, есть иная причина, по которой он не стал тогда призывать к политическому плюрализму: вопрос о власти просто не казался ему приоритетным по сравнению с теми вопросами, которые были действительно близки его сердцу, а именно: защита прав человека и выживание человечества. Основным следствием радикализации Сахарова в 1989 году стало изменение взглядов на относительную приоритетность вопроса о власти, поскольку события заставили его признать невозможность достижения главных целей без реформирования политической системы. С лета 1989 года с этим вопросом были напрямую связаны главные направления деятельности Сахарова, которые ещё несколько месяцев назад отсутствовали в его предвыборной программе: отмена монополии Коммунистической партии и принятие новой Конституции.