Автор фотографии для обложки: Елена Елизарова

— Егана, расскажи, пожалуйста, когда ты начала писать?

— Впервые я стала писать совсем ребёнком, лет в десять, написала нелепый рассказ с заимствованными из других книг и кино героями. А первое стихотворение пришло в четырнадцать лет, правда, оно явно было написано под сильным воздействием Лермонтова с использованием образов демонов и ангелов. Вообще забавно, какое сильное впечатление на меня произвёл Лермонтов: уже будучи взрослой, я пыталась отрефлексировать: думаю, что это случилось, поскольку мне не хватало репрезентации опыта, хотя бы приблизительно похожего на мой. Ориенталистский и романтический Кавказ Лермонтова осязался, несмотря не проблематичность, как что-то знакомое и потому был притягательным. 

— Был какой-то переход из письма в детстве в письмо уже в зрелом возрасте? Когда ты решила «продолжить»?

— Мне кажется, с полной осознанностью я подошла к письму именно в период обучения на филологическом факультете, когда осознала, что, кажется, хочу писать всерьёз и долго — и это возможно. Тогда же я стала участвовать в первых поэтических чтениях и выпустила дебютную поэтическую книгу «Босфор». 

— Что для тебя письмо?

— Это сложный вопрос, потому что у меня нет однозначной формулы. Мне кажется, что письмо в моём случае это несколько вещей одновременно: внутренний зуд и невозможность не писать — первая и очевидная причина, почему я этим занимаюсь. Хотя я много работаю с автобиографическим материалом и с автофикшном как прозаическим жанром, главным в письме для меня является не исповедальность. Хотя честность с самим собой, безусловно, важна, в особенности, для автофикшна. Скорее письмо — форма диалога с другими: живыми и мёртвыми, пишущими до или после, близкими и дальними, похожими и совсем не похожими — это и способ совместного сопереживания, попытка создать мир, где мы можем сесть за один стол. Мне важно, чтобы моё письмо реконструировало утраченный эстезис, взвращивало стёртые опыты, реабилитировало субъектность тех, кто против собственной воли стал объектом. Мне хотелось бы, чтобы моё письмо было эмпатичным и дарило другим возможность приблизиться к другому и, как следствие, к самому себе. 

— Как ты считаешь, у тебя получается? Какие свои тексты для тебя «удачны» сейчас, или пока сложно сказать?

— Мне сложно отмерить «успех» собственных книг или текстов: напротив часто я живу с ощущением, что недостаточно хорошо поработала и постаралась. Наверное, главное — это отзывы, которые я получаю на книги как от профессионального сообщества, так и от читателей, они очень меня трогают, и я всегда стараюсь всем ответить. Наверное, на сегодняшний момент ярче всего складывается судьба первой прозаической книги «Руки женщин моей семьи были не для письма»: в 2025-ом году она была переведена на немецкий язык, а в 2026-ом ожидаются переводы в Америке и Швеции. Поскольку был большой запрос, книга совсем скоро будете переиздана в России и выйдет в издательстве НЛО. Она непросто будет с новой редактурой и под другой обложкой, но окажется дополнена большими поэтическими циклами. 


Автор всех фото, используемых в материале, — Егана Джаббарова

— Где ты впервые начала публиковаться?

— Любопытно, что первое, что я опубликовала была проза. Крохотный рассказ «Имя существительное» в 2015 году в журнале «Гвидеон», а самые первые стихи вышли в пермском журнале «Вещь» под редакцией Юрия Куроптева: это был небольшой стихотворный текст «Аль-Хакка». С этого момента я стала периодически публиковать стихи в небольших изданиях и литературных журналах, к прозе я сознательно вернулась только в 2022-ом году. 

— По сути ты начинала с поэзии, но почему в итоге сильно переключилась на прозу? Пишешь ли ты стихи сейчас?

— Я продолжаю писать поэтические тексты и считаю их очень важной частью моего творчества, вместе с тем я осознала, что часть собственного опыта и те темы, которые мне хочется инициировать, иногда оказываются возможны только в прозе. 

— Как изменилось твоё письмо в эмиграции?

— Пока, наверное, рано судить или полноценно анализировать, но есть ощущение, что эмиграция действительно радикально сказалась на моём письме и не только тематически. Во-первых, меня стали гораздо больше интересовать внутриязыковые процессы, форма слов, их отношения с другими словами, фонетический крой. Наверное, нахождение в другой языковой среде лучше всего учит наслаждаться отношениями с тем языком, которым владеешь в совершенстве. Опьяняющая способность свободно распоряжаться словами, чувствовать различия и нюансы телом — в некоторой степени сверхсила, о которой мы часто не думаем.

— Это понимание пришло к тебе именно в эмиграции? Какие ещё перемены ты заметила?

— Не только, в целом трикстерство, билингвальность и положение между языками и культурами сформировали у меня достаточно интересные отношения со словами. Из нововведений, отмечу ещё закономерное проникание в тексты немецкого, появление новых тем (бездомность, положение мигранта, опыт общения с беженцами и других). 

— В своей последней книге, ты много пишешь о доме,  удалось ли тебе его найти в конце концов, и что для тебя «дом»?

— Физически у меня появился дом, что не перестаёт ощущаться как привилегия и абсолютное чудо, но вот дом в глобальном смысле, в метафизическом смысле, всё ещё ищется внутри. Большим открытием стало осознание, что слова и текст могут быть таким пространством тотального сосуществования, события и соговорения. 

— Это конечно, напоминает мысли раннего Деррида о письме, как доме писателя. Как ты думаешь, можно в принципе писать без дома?

— Парадоксальным образом для письма часто требуется то самое «без»: появление пустот, дарующее ко всему прочему пространство для слов. За год работы над Terra nullius могу точно сказать, что писать можно и без дома: из любой точки, в поезде, в самолёте, в номере отеля, в доме чужих людей, в библиотеке, в больничном коридоре. Письмо в этом смысле не обязательно должно сопровождаться привилегией пространства, скорее ему нужны время, возможность и ресурс, думаю, именно это в том числе имела в виду Вирджиния Вулф в «Своей комнате». 

— Что тебе надо для письма?

— Время и силы. Например, сейчас я злюсь на себя, что не успеваю писать, потому что слишком устаю от необходимости интенсивно учить другой язык, выполнять повседневные задачи или много читать для работы и для рецензирования. Мне нужна пустая голова, когда я не нахожусь в интенсивном ресёрче или чтении, время, которым я могу распоряжаться сама и в идеале место, где можно не заморачиваться за бытовое обслуживание. Большая мечта — попробовать поработать в режиме резиденции.

— Насколько автобиографично твоё письмо?

— Очень во многом, в процентном соотношении это, наверное, 70 или 80 процентов правды. В какой-то момент я осознала, что такова природа моего письма, его органика, оно тесно связано с моим телом, с пережитым опытом и эстезисом, изъять их абсолютно трудно. Правда, следующая книга, которую я задумала, будет в этом плане иной. 

— Можешь, пожалуйста, её немного проспойлерить?

— Я задумала достаточно сложную книгу, требующую глубокого предварительного ресёрча, в которой попытаюсь, с одной стороны, восстановить навсегда утраченный грузинский сад моего детства, а с другой — пересобрать концепцию сада с позиции тюркской и шире восточной культуры, где сад не связан с Эдемом и выводит к другим образам. Важной задачей книги также будет попытка дать субъектность тому, что мы не представляем как субъект — природе, растительности, корням, в целом пересобрать и пересмотреть этот концепт. 

— Для кого ты пишешь? Как представляешь своего читателя?

— Вообще для всех: в этом смысле не хочется дискриминировать кого-либо, но в первую очередь для тех, кто, как и я, является трикстером, человеком, принадлежащим к этническому меньшинству или диаспоре, тому, кто всю жизнь жил или живёт в тамбуре между двух культур и языков. Конечно, представляя себе читателя, я чаще представляю женщину, но не только моего возраста или опыта. Напротив — мне бы очень хотелось, чтобы в моих книгах могли быть услышанными и женщины возраста моей мамы или тёти, те, чьи голоса так часто не слышимы.

— Как это сделать?

— Не знаю точно, но надеюсь, что любовь и попытка по-настоящему понять их переживания, описать их, текстуально репрезентировать их опыт и показать их живыми, сложными и настоящими — один из способов. 

— Какую роль играют болезни в твоих книгах — это некая метафора временности и неминуемого разрушения, или нечто другое?

— С одной стороны, болезнь существует буквально и прямо. Не главная, но не менее важная задача моего письма — репрезентировать опыт хронических неврологических больных и вообще опыт болеющего субъекта, того, чьё тело уже не может быть здоровым и отличается. Того, кто сам стал другим, потому что теперь принадлежит к людям со «вторым гражданством», как говорила Сонтаг. Часто здоровые люди не хотят видеть больных, потому что подвержены страху, психической тревоге, предрассудкам и бессознательно боятся посмотреть на больного, будто это может прилипнуть и к ним. По этой же причине, есть те, кто поддерживает благотворительность, но совершенно не готов к действительно функционирующей инклюзии (например, к тому же, чтобы его или её ребёнок  учился вместе с ребёнком с особенностями или к тому, чтобы видеть маломобильных людей на улицах и т. д.). Поскольку я сама человек с неврологическим заболеванием, ввиду собственного состояния регулярно сталкивающийся с другими болеющими, мне, к сожалению, самой довелось видеть и ощущать на себе дискриминацию и исключение. Мне кажется, репрезентация всегда помогает быть более чуткими, учит главному: несчастья, болезни и горе абсолютно универсальны и могут случиться с любым. Именно поэтому нам надо не отворачиваться друг от друга, а учиться эффективным способам взаимодействия, поддержки и помощи. С другой стороны, поскольку книги это пространство художественного и эстетического, естественно болезни приобретают и иной пласт — символический и метафорический. В частности, тела в том числе рассказывают о том, какие культурные, генетические и социально-политические процессы влияют или уже повлияли на них. 

— Как ты думаешь, можно ли бороться с такой дискриминацией? В том числе автору?

— Бороться с дискриминацией — не можно, а нужно, если мы хотим жить в мире, где имеем агентность и права. Сегодня дискриминируют «других», завтра «другим» можешь стать ты сам, в этом и ужас любых дискриминаций — они стремятся обособить и отрезать часть, как бы спасая целое. На самом деле целое уже утрачено в минуту, когда от него отрезают часть. 

— Есть ли у тебя какая-то иная работа, помимо литературы или ты зарабатываешь только ей?

— К сожалению, в любые времена и нынешнее время не исключение жить на литературные доходы — почти невозможно, это привилегия очень редких авторов бестселлеров. Я никогда не жила исключительно на доходы с литературы, зарабатывать на хлеб мне помогало преподавание. Последние почти девять лет жизни я преподавала русский как иностранный и русскую литературу в академии, а также собирала с нуля и вела разнообразные курсы по креативному письму. Также я работала в музее, писала о современном искусстве, делала собственные творческие инициативы, но это всё никогда не было денежным. Часто я работала на двух работах параллельно и писала по ночам или когда придётся. Сейчас у меня непростой период, когда я временно не работаю, совсем мало преподаю и пытаюсь, понять, куда двигаться и чем заработать на жизнь. Надеюсь, совсем скоро я смогу обнаружить тропинку.

— Расскажи про свой преподавательский опыт — что он тебе даёт, или это, наоборот, энергозатратный процесс?

— На самом деле я обожаю преподавание: потому что это чистая магия. С одной стороны, да, это действительно очень энергозатратно, с другой — невероятно наполняющий опыт. Ты не только отдаёшь, но и многое получаешь. Хорошее преподавание — почти всегда диалог, крайне интенсивный и удивляющий. Не всегда простой и временами драматичный, но всегда что-то оставляющий по итогу. Мне нравится, что передавая знание, ты сам выстраиваешь с ним определённые отношения, проблематизируешь, размышляешь. Я никогда не мыслила преподавание как безальтернативную передачу одной версии событий, напротив — это расползающееся как плющ, размышление и говорение, которые помогают каждому в том числе прикоснуться и к самому себе. 

— Как ты считаешь, можно в принципе научить писать?

— Можно научить чему угодно, другой вопрос, для чего пишущему нужно письмо и нужно ли оно по-настоящему. 

— Что тебя вдохновляет?

— Красота мира и живущих в нём, способность бескорыстной и глубокой любви, настоящее милосердие и нежность. 

— Что для тебя синоним счастья?

— То, что невозможно артикулировать. 

— Какая у тебя любимая еда?

— Материнская: долма, лобья, плов, хянгаль. Грузинская: хачапури и хинкали помогают чувствовать себя лучше почти в любой ситуации. Я очень люблю готовить их сама, когда есть время, это отдельная форма медитации. Азиатская: поэтому в ситуации, когда нужно куда-то пойти или я в новом городе, где ничего не знаю, я всегда выбираю азиатский ресторан: это всегда невероятно вкусно и не очень дорого. Вообще мне важно поддерживать мигрантов, и я всегда стараюсь покупать их еду и ценить её. 

— Какую музыку ты слушаешь?

— Часто инструментальную, я тот самый человек, который обожает слушать инструментальную музыку к фильмам, я могу слушать её до бесконечности. Очень люблю азербайджанские старые песни 1960-х и 1970-х, народную музыку, то, что делают HMOT, Derya Yıldırım, Samrattama, Krosna (совсем новая турецкая группа с каверами) — список на самом деле достаточно приличный. 

— Очень интересно. Ты пишешь в тишине или под музыку?

— Почти всегда под музыку, у меня даже есть плейлисты к романам. 

— Что смотришь из кино?

— Я обожаю иранский кинематограф и любила его ещё до того, как он стал мейнстримом, тут, конечно, Аббас Киаростами, Асгар Фархади, Джафар Панахи. Очень люблю Фатиха Акина, но те картины, где он работает с культурным пограничьем («На краю рая», «Головой об стену», «На пределе») и Нури Бильге Джейлана. Обожаю короткометражное кино, когда-то в Екатеринбурге был кинотеатр «Салют», куда я ходила одна по средам, чтобы смотреть авторские кино со скидкой. 

— Какие были переломные моменты (творческие кризисы) в твоей жизни? и как ты их пережила?

— На самом деле их было много: самый серьёзный и острый был в январе 2024 года, когда я переживала острое стрессовое расстройство и депрессию. Тогда было очень сложно бытово и базово функционировать, меня вытащили медикаменты, психоанализ и дружеская поддержка. Сейчас я тоже чувствую небольшой творческий кризис, потому что не могу полноценно позволить себе творческую работу, но посмотрим, как я смогу его одолеть. 

— Почему ты выбрала уехать в Германию, а не в ту же Грузию или Турцию?

— Это стечение обстоятельств, по большей части связанное с целым рядом факторов, в числе которых легализация. Не знаю, как сложится жизнь дальше, но мне бы хотелось попробовать пожить длительное время в Турции. 

— Что, на твой взгляд, отличает хорошую литературу от плохой?

— Не хочется быть тем, кто судит или производит бинарное разделение: это вообще отдельный разговор про то, какие критерии мы используем, что имеем в виду под хорошим и плохим, какую норму конструируем и почему. Мне кажется важным помнить, что литература не должна сводиться исключительно к сублимации чувств и событий, это ещё и работа с языком как таковым и с надличностным полем в широком смысле. Литература, безусловно, может репрезентировать опыт и решать социально-политические задачи, но это не должно быть её главной идей, иначе она превращается в идеологический инструмент. 

— Что ты сама читаешь, кого можешь выделить из сегодняшних авторов?

— Урсула ле Гуин, Тони Моррисон, Энн Карсон, Оушен Вуонг, Крейг Сантос Перес, Зэди Смит, Орхан Памук из авторов зарубежных, из русскоязычных я много читаю актуальную литературу и поэзию: Лиду Юсупову, Анну Глазову, Оксану Васякину, Марианну Гейде, Евгению Некрасову и многих других. Мне сложно выделять кого-то, потому что мне не близка история про иерархии и канон. 

— Какие у тебя дальнейшие планы?

— На самом деле в последние пару лет я абсолютно отучилась от долгосрочного планирования, я и сама не знаю, что будет со мной и с моей жизнью через три месяца, например. Но мне хотелось бы найти силы, ресурсы и время для работы над следующей книгой. Ещё одна из сверхзадач — сдать экзамен по немецкому и найти работу для зарабатывания денег.